— Вот бы сейчас влипли, — угрюмо констатировал Игорь, отрезая при помощи чайной ложки новый кусок торта. — Включили бы свет, а они сразу к нам — мол, дорогие коллеги, предъявите ваше разрешение на работу в ночь.

— А мы им: «Предъявите ваше». Вряд ли у них найдется.

— Никогда не ел ничего вкуснее, — удивился он, трогательно чавкая.

— Изголодался, — ласково сказала она, хрустя на всю кафедру. Вдруг легко приподнялась и пересела со своего стула к нему на колени, оставив чай недопитым. Обняла его за плечи, прижалась к теплому телу. Ее тело было еще теплее. — Боже, какой ты у меня хорошенький! Извини, что я тебя так… Кормлю сухарями вместо яичницы. Совсем тебя не жалею…

— Тортом, — улыбаясь, поправил он. — Тортом кормишь.

Губы ее были рядом. Запахи ее сводили с ума. На коленях у него сидела женщина, его женщина. Разве можно в это поверить? Он поставил стакан, положил ложечку и взял женщину в свои руки именно так, как она хотела — обвил грудь по звериному, по-мужски.

— Колючий, — Жанна уменьшила громкость до шепота. — Об тебя карандаши точить можно.

— Я собирался на даче побриться, но…

— Бедненький мой, небритенький. Писатель мой, гений мой непризнанный… — ничем не сдерживаемая любовь была в ее губах. — Ты кушай, не обращай на меня внимания. Я только посижу чуть-чуть у тебя и успокоюсь.

— Какой я писатель! — откликнулся он невпопад. — Не печатаюсь… Кому я нужен?

— Мне! — обдала она его одуряющим жаром, явно не собираясь успокаиваться. — И вообще, кончай комплексовать. Ты талант, я тебе даже иногда завидую. Особенно, когда ты где-то там, в облаках. Я-то ни на что не способна, дура… Кстати, почему тебя не печатают? А в «Русских горках»? Первая публикация, не все же сразу.

Теперь она говорила с неожиданной серьезностью.